Снял мужик лапти и босиком пошел.

Только внук за ним бежит и гундосит вслед:

- Дай, деда, сальца куснуть, а то у меня пузо рычит! Да-а-а-ай! Деду-у-лька! - и за штаны сзади дергает.

Ладно, дал деда внуку сала куснуть. А у того зубы с пол-аршина и остры, что ножики. Раз - и нету сала, еле пальцы уберег.

Пошел мужик дальше без сала, а его другие внуки догоняют и криком кричат:

- Ага! Ты Ваньке целую шматину сала дал, а нам фига! Отдавай нам тогда котомку, - а сами глазищами зыркают и с дороги камни подбирают.

Отдал дед котомку и рубаху снял. Только штаны да нательный образок оставил.

А внуки тут же котомку и рубаху делить стали - галдеж подняли, друг дружке в ухо кулаками бьют и ругаются в точности как их тятьки под праздник. Посмотрел на это мужик, и так ему счастья отыскать захотелось, что хоть тут же ложись и помирай!

Долго шел мужик, не день, и не два, и не десять. На три раза пятки стоптал. И пришел в деревню. Деревенька, прямо скажем, неказистая, то есть до последней степени. Избы покосившиеся, солому с крыш ветром повыдергало, заборы из земли, как гнилые зубы, торчат. И никого не видно - ни собак, ни индюков, ни кур. Даже мухи не летают! Что за напасть?

Вдруг видит путник - на крайней избе, на стрехе, сидят, обвив ногами стропила, мужики в драных-передраных тулупах. Сидят и молча перед собой смотрят.

- Эй, дядьки, вы чего на крышу забрались? - спрашивает путник.

Мужики ухом не ведут.

- Эге-гей! - в другой раз спрашивает путник и кидает в крайнего мужичка комом сухой земли.

- Тьфу! Привязался! - с досады сплюнули дядьки себе на бороды и выслали парламентера.

Крайний дядька сполз пузом по бревну, подвернул подол тулупа, перекрестился и - скок вниз.

- Че надоть? - спрашивает мужичок, сойдя на землю, а сам глазом на дорогу косит.